Герман Гессе Сиддхартха

с. 1 с. 2 ... с. 8 с. 9

Герман Гессе

Сиддхартха

Перевод: Б. Д. Прозоровской

Под сенью родительского дома, на солнце речного берега у лодок, в тени

салового леса, в тени смоковниц вырос прекрасный сын брахмана, юный сокол

Сиддхартха, вместе с Говиндой, своим другом, сыном брахмана. Солнце

покрывало загаром его белые плечи на берегу реки, при купании, при священных

омовениях, при жертвенных обрядах. Тень вливалась в его черные очи -- в

манговой роще, при играх мальчиков, при песнях матери, при священных

жертвоприношениях, при поучениях ученого отца и беседах мудрецов. Давно уже

Сиддхартха принимал участие в этих беседах; вместе с Говиндой упражнялся он

в словесных состязаниях, в искусстве созерцания, с целью самоуглубления. Уже

он в состоянии был беззвучно произносить слово "Ом", это слово слов,--

беззвучно выговаривать его при дыхании и выдыхании, с сосредоточенной душой,

с челом, озаренным сиянием ясной мысли. Уже в глубине своего существа он

познавал Атмана, непреходящего, со вселенной единого.

Радость наполняла сердце отца при виде сына, столь одаренного,

жаждущего знания: великого мудреца и священно служителя провидел он в нем,

князя среди брахманов.

Блаженством преисполнялась грудь матери, когда она глядела на сына,

когда видела, как двигался, садился и вставал Сиддхартха, сильный,

прекрасный, как ступали его стройные ноги, с какой отменной

благопристойностью он ее приветствовал.

Любовь зарождалась в сердцах юных дочерей брахманов, когда Сиддхартха

проходил по улицам города, с лучезарным челом, с царственным взором, с

узкими бедрами. Но всех больше любил его Говинда, его друг, сын брахмана. Он

любил очи и чарующий голос Сиддхартхи, любил его походку и исполненные

благородства движения, любил все, что делал и говорил Сиддхартха-а всего

больше любил его душу, его огненные мысли, его пламенную волю, его высокое

призвание. Ибо знал Говинда -- не рядовым брахманом станет его друг, не

небрежным исполнителем жертвенных обрядов, не алчным продавцом заклинаний,

не тщеславным пустым краснобаем, не злым и коварным жрецом,-- как не будет

он добродушным и глупым бараном в многоголовом стаде. Нет, не будет этого!

Да и он -- Говинда -- не хотел стать одним из тех брахманов, каких

существуют десятки тысяч. Он хотел следовать во всем за Сиддхартхой, за

любимым, чудным. И если Сиддхартха когда-нибудь станет богом, если он

приобщится к сонму лучезарных,-- тогда и он, Говинда, последует за ним,--

как друг его, как спутник, как слуга и копьеносец, как тень.

Все любили Сиддхартху. Во всех он вселял радость, для всех был утехой.

Но сам он, Сиддхартха, не ведал радости, не знал утех. Гуляя по розовым

дорожкам сада, среди смоковниц, сидя под голубоватой сенью Рощи Созерцания,

совершая ежедневные очистительные омовения, принося жертвоприношения в

тенистой глубине манговой рощи, с отменной благопристойностью в каждом своем

движении, всеми любимый, всем радуя взоры,-- сам он, однако, не находил

радости в своем сердце. В струях речных вод, в мерцании ночных светил, в

сиянии солнечных лучей мелькали перед ним образы, носились неугомонные

мысли. Грезы и душевную тревогу навевали на него и курение жертвенного

фимиама, и стихи Ригве-ды, и поучения древних брахманов.

И Сиддхартха познал муки неудовлетворенности. Он по чувствовал, что

любви родителей, любви Говинды, его друга, недостаточно, чтобы навсегда и

всецело осчастливить, успокоить и насытить его. Он догадывался, что его

достопочтенный отец и другие его учителя -- мудрые брахманы уже передали ему

большую и лучшую часть своей мудрости, что они уже передали все свое

богатство в его алчущий сосуд,-- но не наполнился сосуд, не удовлетворена

мысль, не успокоилась душа, не умиротворено сердце. Омовения вещь хорошая,--

но не водою же смыть грех, утолить жажду души, унять тревогу сердца?

Превосходны жертвоприношения и вознесения молитв к богам -- но разве этого

достаточно? Разве жертвоприношения дают счастье? А боги? Действительно ли

творцом мира был Праджапати, а не Атман -- Он, Единственный, Всеединый? Ведь

и боги существа сотворенные, как я и ты, подчиненные времени, преходящие...

И хорошо ли в таком случае, правильно ли, имеет ли смысл приносить им

жертвы? Кому же и приносить жертвы, Кому поклоняться, как не Ему,

Единственному, Атману? И где искать Атмана, Где Он пребывает, где бьется Его

извечное сердце? Где, как не в собственном Я, в его сокровенной глубине, в

том Не уничтожаемом, что каждый носит в себе? Но где же, где это Я, это

сокровенное, это начало начал? Оно не в плоти и не в крови, не в мысли и не

в сознании,-- учат мудрейшие. Где оно тогда? Существует ли иной путь, чтоб

проникнуть туда, к этому Я, ко мне, к Атману? И стоит ли его искать? увы,

никто не может указать этот путь, никто не знает его,-- ни отец, ни

наставники и мудрецы, ни священные жертвенные песнопения. Все-то они --

брахманы и их священные книги -- знают, всем-то и даже более чем всем они

интересовались- творением мира, происхождением речи, пищи, вдыхания и

выдыхания, соотношением чувств, деяниями богов. Бесконечно много знают

они,-- но какую цену имеет все это знание, если не знаешь Единого и

Единственного, важнейшего, единственно важного?

Правда, во многих стихах священных книг, в особенности в упанишадах

Самаведы говорится об этом сокровенном, из начальном... Дивные это стихи!

"Твоя душа -- это весь мир",-- гласят они. И еще в них говорится, что

человек в состоянии глубокого сна -- входит в свое сокровенное Я, пребывает

в Атмане. Дивная мудрость звучит в этих стихах; все знание мудрейших собрано

тут и высказано в магических словах,-- чистое, как пчелами собранный мед.

Нет, нельзя не относиться с глубочайшим уважением к столь огромным запасам

знания, собранным и сохраненным бесчисленными поколениями мудрых брахманов.

Но где брахманы и жрецы, где те мудрецы и подвижники, которым удалось не

только достигнуть, но и воплотить в жизнь это глубочайшее знание? Где тот

чародей, который сумел бы это пребывание в Атмане во время сна перенести в

бодрственное состояние, в жизнь, в действие, в слово и дело? Многих

почтенных брахманов знал Сиддхартха. Прежде всего -- своего отца, чистого,

ученого, почтеннейшего из почтенных. Достоин преклонения был его отец:

кротостью и благородством дышало его обращение, чиста была его жизнь, мудро

было его слово, утонченная и возвышенная мысль отражалась на его челе. Но и

он,-- столь много познавший,-- видал ли он блаженство? Жил ли он в мире с

самим собой, не был ли и он лишь ищущим, жаждущим? Разве не приходилось ему,

чтобы утолить свою жажду, снова и снова черпать из священных источников,--

из жертвоприношений, из книг, из собеседований с брахманами? Зачем ему,

безупречному, надо каждый день смывать грех, каждый день совершать очищение

-- каждый день пределывать все сызнова? Разве Атман не живет в нем, разве не

течет в его собственном сердце первоисточник? Его-то -- этот первоисточник -

и надо отыскать в собственном Я. Им-то и надо овладеть. Все же остальное

лишь искание, лишь хождение окольными путями, блуждание.

Таковы были мысли Сиддхартхи, вот что его мучило, причиняло страдание.

Часто он повторял слова из одной Упанишады Чхандогья: "Воистину имя

Брамы-Sаtуаm.-- Воистину тот, кто постиг это, ежедневно вступает в небесное

царствие". Подчас оно и ему казалось таким близким, это небесное царствие,

но ни разу не удалось ему достигнуть его окончательно, утолить жажду вполне.

И среди всех мудрых и мудрейших, которых он знал, поучениям которых внимал,

не было ни одного, кто достиг бы вполне этого небесного царства, ни одного,

кто утолил бы всецело эту вечную жажду.

-- Говинда,-- сказал однажды Сиддхартха своему другу,-- Говинда, милый,

пойдем под банановое дерево -- будем упражняться в самопогружении.

И они пошли к банановому дереву и сели под ним -- тут Сиддхартха, а в

двадцати шагах от него Говинда. И Сиддхартха, садясь, готовый произнести

слово Ом,-- шепотом повторил стих:

Ом -- есть лук, душа-стрела.

А Брахма -- цель для стрел,

В ту цель попасть старайся ты.


Когда прошло время, посвященное самопогружению, Говинда поднялся с

места. Уже наступил вечер, пора было приступить к вечернему омовению. Он

окликнул Сиддхартху, но тот не отозвался. Сиддхартха сидел, всецело

погруженный в самого себя -- глаза его неподвижно глядели в даль, кончик

языка слегка высунулся между зубов,-- казалось, он даже перестал дышать. Так

он сидел, погруженный в созерцание, мысля Ом -- и душа его была стрелой,

устремленной к Браме.

Однажды через город, в котором жил Сиддхартха, прошли саманы -- три

странника аскета, высохшие, угасшие люди, не старые и не молодые, с

покрытыми пылью и кровью плечами, почти нагие, опаленные солнцем, окруженные

одиночеством, чуждые и враждебные миру, пришельцы и исхудалые шакалы в

царстве людей. Знойным дыханием безмолвной страсти веяло от них,-- дыханием

изнуряющего радения, беспощадного самоотрешения.

Вечером, когда миновал час созерцания, Сиддхартха сказал Говинде:

-- Друг мой, завтра с рассветом Сиддхартха уйдет к саманам: он станет

-- саманой.

Говинда побледнел, когда услыхал эти слова, когда в не подвижном лице

друга прочитал решимость -- непреклонную, как пущенная из лука стрела. И

сразу, с первого же взгляда Говинда понял: "Вот оно -- началось! Уже

Сиддхартха вступает на свой путь, уже начинает свершаться его судьба, а с

ней и моя". И он стал бледен, как сухая кожица банана.

-- О Сиддхартха!--воскликнул он,-- позволит ли твой отец?

Сиддхартха взглянул на него, как пробудившийся от сна. С быстротой

стрелы он прочел то, что происходило в душе Говинды, прочел его страх,

прочел его покорность.

-- О Говинда,-- сказал он тихо,-- не будем расточать напрасно слов.

Завтра с наступлением дня я начинаю жизнь саманы. Не будем больше говорить

об этом.


И Сиддхартха вошел в горницу, где на плетеной циновке сидел его отец.

Он стал за его спиной и стоял так до тех пор, пока отец не почувствовал, что

кто-то стоит позади него. И сказал брахман:

-- Ты ли это, Сиддхартха? Поведай же то, что ты пришел сказать.

И ответил Сиддхартха:

-- С твоего позволения, отец, я пришел сказать тебе, что сердце велит

мне завтра покинуть твой дом и уйти к аскетам. Стать саманой -- вот в чем

мое желание. Да не воспротивится этому отец мой!

Брахман молчал -- молчал так долго, что звезды успели переместиться в

маленьком окошечке и изменить свое распо ложение, пока в горнице длилось

молчание. Безмолвно и не подвижно, со скрещенными руками, стоял сын,--

безмолвно и неподвижно сидел на циновке отец. Звезды же передвигались по

небесному своду. И сказал отец:

-- Не подобает брахману говорить резкие и гневные слова. Но гнева

исполнено мое сердце. Да не услышу я эту просьбу из твоих уст вторично.

Медленно поднялся с места брахман. Сиддхартха же продолжал стоять,

безмолвный, со скрещенными руками.

-- Чего же ты ждешь? -- спросил отец.

-- Ты знаешь! -- ответил Сиддхартха.

В гневе покинул горницу отец; в гневе он отыскал свое ложе и опустился

на него.

Пришел час, а сон все еще не сомкнул его очей. Тогда брахман встал,

прошелся по комнате и вышел из дому. Через маленькое окошечко заглянул он в

горницу и увидел, что Сиддхартха стоит на том же месте, скрестив руки,

непоколебимый. Белели в сумраке его светлые одежды. С тревогой в душе

вернулся отец на свое ложе.

Прошел еще час, а сон все не приходит. Тогда брахман снова встал, ходил

взад и вперед, вышел из дому и увидал, что луна уже взошла. Через окошечко

заглянул он в горницу -- Сиддхартха стоял все на том же месте, со

скрещенными руками, и лунный свет играл на его обнаженных коленях. И полон

заботы вернулся отец на свое ложе.

И снова он приходил -- через час, через два, заглядывал в маленькое

окошечко; Сиддхартха все так же стоял -- при свете луны, при свете звезд, в

темноте. Каждый час, молча, брахман выходил, заглядывал в горницу, видел

неподвижно стоящего,-- и сердце его наполнялось гневом, тревогой, трепетом и

горем.


Но когда в последний час ночи, перед рассветом, он вышел опять, то

вошел в горницу и, взглянув на стоящего юношу, который показался ему

выросшим и каким-то чуждым, сказал:

-- Чего ты ждешь, Сиддхартха?

-- Ты знаешь.

-- Ты все будешь стоять так и ждать, пока не наступит день, полдень,

вечер?

-- Я буду стоять и ждать.



-- Ты устанешь, Сиддхартха!

-- Устану.

-- Ты умрешь, Сиддхартха!

-- Умру.


-- Ты Предпочитаешь умереть, чем слушаться отца?

-- Сиддхартха всегда слушался отца.

-- Так ты отказался от своего намерения?

-- Сиддхартха сделает то, что прикажет ему отец.

Первый проблеск зари проник в горницу. Брахман увидал, что колени

Сиддхартхи слегка дрожат. Но в лице Сиддхартхи не было дрожи. В бесконечную

даль были устремлены его глаза. И понял отец, что Сиддхартха уже не с ним,

не в родном доме, что он уже покинул его.

Тогда отец дотронулся до плеча Сиддхартхи и сказал:

-- Ты пойдешь в лес и станешь саманой. Если в лесу ты обретешь

блаженство, приходи научить и меня. Если же постигнет тебя разочарование,

вернись, и мы снова будем вместе творить жертвоприношения богам.

Он снял руку с плеча сына и вышел из дому. Сиддхартха пошатнулся, когда

делал первый шаг. Но он овладел своими членами, поклонился отцу и пошел к

матери, как велел ему отец.

Когда при первых утренних лучах, медленно, онемевшими ногами, он

покидал еще спящий город, у последней хижины поднялась какая-то съежившаяся

фигура и присоединилась к страннику. Это был Говинда.

-- Ты пришел! -- сказал Сиддхартха и улыбнулся.

-- Я пришел,-- сказал Говинда.



САМАН

Вечером того же дня юноши догнали высохших аскетов-саман И выразили

свое желание стать их спутниками и учениками.

Саманы согласились.

Сиддхартха подарил свое платье бедному встреченному по дороге брахману.

Теперь он имел на себе только повязку вокруг чресел и кусок материи без

швов, землистого цвета, служивший ему плащом. Пишу он принимал только раз в

день и притом лишь такую, которая не была приготовлена на огне.

Он постился пятнадцать дней подряд. Постился двадцать восемь дней. Тело

его исхудало, щеки обтянулись. Знойные грозы горели в его ставших огромными

глазах. На высохших пальцах выросли длинные ногти, подбородок оброс сухой,

всклокоченной бородой. Ледяным становился его взгляд, когда он встречал

женщин; уста кривились презрением, когда он проходил через город с нарядно

одетыми людьми. Он видел, как торговали купцы, как отправлялись на охоту

князья, как родственники оплакивали своих покойников; видел непотребных

женщин, предлагающих свои ласки, врачей, хлопочущих у ложа больных, жрецов,

назначающих день посева, видел обменивающихся ласками влюбленных, кормящих

грудью матерей. Но все это казалось ему не стоящим его взгляда, все это была

ложь, смрад, от всего смердело ложью, все имело только видимость смысла,

счастья, красоты, на самом же деле было несознаваемым тленом. Горечью

отзывалось все в мире. Мукой была вся жизнь.

Одну только, единственную цель ставил себе Сиддхартха: опустошать свою

душу, вытравить из нее всякие стремления и желания, всякие грезы, всякие

радости и страдания. Умереть для самого себя, перестать быть Я, обрести

покой в опустошенном сердце, самоотрешившейся мыслью быть готовым к приятию

чуда -- такова была эта цель. Когда все личное будет преодолено и умрет,

когда смолкнут в сердце все желания и страсти, тогда должно будет проснуться

основное, сокровеннейшее в человеческом существе -- то, что уже не есть

"Я"-великая тайна.

Молча выстаивал Сиддхартха под отвесно падающими солнечными лучами,

ожигаемый болью, сгорая от жажды, и стоял до тех пор, пока не переставал

чувствовать и боль, и жажду. Молча стоял он в дождливое время года; с волос

его струилась вода на озябшие плечи на мерзнущие бедра и ноги -- стоял до

тех пор, пока и плечи, и ноги не переставали ощущать холод, пока они не

утрачивали всякую чувствительность. Молча садился он среди усеянных шипами

растении; из обожженной кожи капала кровь, из нарывов выступал гной, но

Сиддхартха продолжал сидеть, как пригвожденный, не двигаясь с места, и сидел

до тех пор, пока кровь не переставала течь, пока он не чувствовал более ни

уколов, ни жжения.

Сиддхартха сидел прямо, как столб, и приучался сберегать дыхание,

довольствоваться как можно меньшим количеством воздуха, приучался и совсем

задерживать дыхание; вместе с дыханием он приучался замедлять и биение

сердца, уменьшать число его ударов, пока сердце почти совсем не переставало

биться.


Под руководством старейшего из аскетов Сиддхартха упражнялся в

самоотрешении и самопогружении, по новым правилам саман. Вот белая цапля

пролетела над бамбуковым лесом. И Сиддхартха тотчас же воспринимал цаплю в

свою душу, летал над лесами и горами, сам становился цаплей, пожирая рыб,

голодал вместе с цаплей, кричал голосом цапли, умирал смертью цапли. Мертвый

шакал лежал на песчаном берегу, и душа Сиддхартхи входила в труп,

становилась мертвым шакалом, лежала на берегу, вздувалась, смердела,

разлагалась, растерзывалась гиенами и коршунами, превращалась в скелет,

становилась прахом и развеивалась по полю. Но испытав смерть, разрушение и

распыление, изведав мутное опьянение круговорота, душа Сиддхартхи

возвращалась назад, снова томимая жаждой и, как охотник, вновь высматривала

лазейку, через которую можно было бы вырваться из круговорота вещей туда,

где наступал конец закону причинности, где начиналась чуждая страданию

вечность. Он умерщвлял свои чувства, умерщвлял свою память; он ускользал из

своего "Я" в тысячу чужих оболочек, становился животным, падалью, камнем,

деревом, водой, но всякий раз, пробуждаясь,-- при свете ли солнца или в

сиянии месяца -- снова находил себя, снова становился "Я", носился в

круговороте, чувствовал жажду, подавлял ее, и вновь томился жаждой.

Многому научился Сиддхартха у саман, много путей узнал он, чтобы уйти

от Я. Он научился отрешаться от своего "Я" путем страдания, добровольным

претерпеванием боли, голода, жажды, усталости. Он достигал самоотрешения и

путем размышления, удалением из своего ума всяких представлений. Этими и

другими путями он научился достигать же лаемого -- тысячи раз он покидал

свое "Я", часами и днями пребывал в "Не -- Я". Но хотя этими путями он

уходил далеко от "Я", конец каждого пути неизменно подводил его обратно к

"Я". Хотя бы Сиддхартха тысячу раз ускользал от "Я", пре бывал в "Ничто",

пребывал в животном, или камне,-- неми нуемым было возвращение, неизбежно

наступал час, когда он снова находил самого себя,-- при свете ли солнца, в

сиянии ли месяца, в тени или под дождем -- снова становился Я и Сиддхартхой

и снова испытывал муки вынужденного кружения в круговороте.

Рядом с ним подвигался и Говинда, его тень; он шел теми же путями,

подвергал себя тем же истязаниям. Редко говорили они между собой о

чем-нибудь ином, помимо того, что требовалось служением и упражнениями.

Иногда они вдвоем отправлялись по деревням, чтобы выпрашивать пищу для себя

и своих наставников.

-- Как ты полагаешь, Говинда,-- спросил однажды Сиддхартха, когда они

шли побираться,-- как ты полагаешь, подвинулись мы вперед? Достигли мы

какой-нибудь из наших целей?

На что Говинда ответил:

-- Мы учились и продолжаем свое учение. Ты, Сиддхартха, станешь великим

саманой. Ты быстро усвоил все упражнения - старые саманы часто восторгались

тобой. Ты со временем станешь святым, о Сиддхартха!

Но Сиддхартха заметил на это:

-- Я смотрю на дело иначе, друг мой. Всему, чему я доныне научился у

саман, я мог бы научиться скорее и более простым путем. В любой харчевне

квартала, населенного публичными женщинами, среди извозчиков и игроков в

кости, я мог бы, о друг мой Говинда, научиться тому же.

И сказал Говинда:

-- Ты шутишь, Сиддхартха! Каким образом ты мог бы у таких жалких

созданий научиться самопогружению, задерживанию дыхания, нечувствительности

к голоду и боли?

И Сиддхартха тихо, словно говоря с самим собой, ответил:

Что есть погружение? Что означает оставление своего тела? Какой смысл

имеет пост или задерживание дыхания? Все это -- бегство от "Я", все это лишь

кратковременное убегание от мук своего бытия, кратковременное самоусыпление,

дабы не чувствовать страдания и бессмысленности жизни. Но то же временное

освобождение, ту же кратковременную бесчувственность погонщик волов находит

на постоялом дворе, когда выпьет несколько чашек рисового вина или

перебродившего кокосового молока. Тогда он перестает чувствовать свое Я,

перестает чувствовать страдание жизни; на короткое время ему удается

одурманить себя. В своей чаше с рисовым вином, над которой он задремал, он

находит то же самое, что находят Сиддхартха и Говинда, когда путей

продолжительных упражнений выходят из своей телесной оболочки и пребывают в

Не-Я. Вот как обстоит дело, о Говинда! И сказал Говинда:

-- Ты говоришь так, друг, хотя и ты знаешь, что Сиддхартха не погонщик

волов, а самана не пьяница. Правда тому, кто пьет, удается одурманить себя,

он находит временное освобождение и покой, но ведь его самообман проходит, и

он убеждается, что все осталось по-старому; он не стал мудрее, не приобрел

познаний, не поднялся на высшую ступень.

Но Сиддхартха заметил на это с улыбкой:

-- Не знаю, я никогда не напивался, но что я , Сиддхартха, в своих

упражнениях и самопогружениях нахожу лишь временное усыпление и так же далек

еще от мудрости, от искупления, как ребенок в чреве матери, это-то я знаю, о

Говинда, это-то я хорошо знаю...

И в другой раз, когда оба они вышли из лесу, чтоб попросить в деревне

для своих братьев и учителей немного пищи, Сиддхартха снова заговорил о том

же;

-- Ну, что же, Говинда, как по-твоему -- мы на верном пути? Ближе ли мы



стали к познанию и искуплению? Не вертимся ли мы, в сущности, в круге -- мы,

рассчитывавшие вырваться из круговорота?

И ответил Говинда:

-- Многое мы узнали, Сиддхартха, и многое еще остается нам узнать. Нет,

мы не вертимся в круге, мы поднимаемся вверх. Наш круг -- это спираль, на

несколько ступеней мы уже поднялись выше.

И сказал Сиддхартха: -- Сколько по-твоему лет старейшему самане, нашему

до стопочтенному учителю? Ответил Говинда:

-- Лет шестьдесят, верно, будет ему. А

Сиддхартха на это;

-- Шестьдесят лет прожил он на свете, а Нирваны не достиг. Он проживет

и семьдесят, и восемьдесят. И мы с тобой проживем столько же, будем

подвигаться, будем поститься и размышлять, а Нирваны все-таки не

достигнем,-- ни он, ни мы. О Говинда, сдается мне, из всех саман,

существующих в мире, быть может, ни один не достигнет Нирваны. Мы тешим себя

надеждами, мы приобретаем знания и умения, которыми сами себя дурачим. Но

того, что одно только и является существенным,-- настоящего пути мы не

находим.


-- Не говори таких страшных слов, о Сиддхартха!--сказал Говинда.--

Возможно ли, чтобы среди стольких ученых мужей, среди брахманов и стольких

ищущих и подвигающихся святых мужей ни один не нашел настоящего пути?

Сиддхартха же голосом, в котором звучало столько же печали, сколько

насмешки -- тихим, немного печальным, немного насмешливым голосом, ответил:

-- Скоро, о Говинда, друг твой оставит стезю саман, по которой так

долго шел вместе с тобой, Я томлюсь жаждой, о Говинда, а на этом долгом

пути, пройденном вместе с саманами, я ни капли не утолил этой жажды. Все

время я жаждал познания, все время меня осаждали вопросы. Год за годом

расспрашивал я брахманов, вопрошал священные Веды, обращался к благочестивым

саманам -- год за годом... Быть может, о Говинда, было столько же умно и

целесообразно и обращаться с такими вопросами к птице-носорогу или к

шимпанзе. Сколько времени я потратил и все еще трачу на учение, а пришел

лишь к тому выводу, что ничему нельзя научиться. Мне кажется, на самом деле

нет ничего такого, что мы называем "учением": есть только, о друг мой,

знание, и оно везде, оно -- Атман, оно во мне и в тебе, и в каждом существе.

И у меня является мысль, что этому знанию ничто так не враждебно, как

желание знать, как учение...

Но тут Говинда остановился среди дороги, воздел руки к небу и

проговорил:

-- Не пугай, о Сиддхартха, своего друга такими речами! Воистину, твои

слова пробуждают тревогу в моем сердце. Подумай только: к чему же тогда все

благочестивые молитвы, к чему высокопочтенное сословие брахманов, что толку

в святости саманой, если, как ты говоришь, ничему нельзя научиться? Что же,

Сиддхартха, станется со всем, что на земле почитается священным, ценным,

достойным уважения?

И Говинда тихо, про себя, проговорил стих из Упанишад:

Кто мыслями, с чистой душой, погрузится в Атмана,

Словами не выразить сердца его блаженство.
Сиддхартха же молчал. Он обдумывал слова, сказанные ему Говиндой, и

старался продумать их до конца,

-- Да,-- размышлял он, стоя с опушенной головой,-- что же в таком

случае остается от всего, что кажется нам священным? Что вообще остается?

Что сохраняет свое значение?

И он покачал головой.

Однажды, когда оба юноши пробыли уже около трех лет у саман, разделяя с

ними их подвижническую жизнь, до них какими-то путями дошла не то подлинная

весть, не то слух, Моява: будто явился некто, прозванный Гаутамой,

Возвышенным. Буддой, и будто этот некто преодолел в себе страдания мира и

остановил колесо возрождений. Окруженный учениками, он странствует по земле,

возвещая свое учение -- нищий, не имеющий ни дома, ни жены, в желтой одеянии

аскета, но с ясным челом, блаженный. И брахманы и князья склоняются пред ним

и становятся его учениками.

Эта молва, этот слух, эта сказка то и дело возникали вновь, звучали то

здесь, то там. В городах об этом говорили брахманы, в лесу саманы. Снова и

снова имя Гаутамы-Будды доходило до юношей, поминаемое то добром, то злом,

сопровождаемое то славословиями, то хулой.

Подобно тому, как в стране, опустошаемой чумой, когда возникает слух,

что там-то и там-то находится человек, мудрец ученый, который одним только

словом или дуновением уст своих в состоянии излечить всякого заболевшего

чумой -- слух этот быстро разносится повсюду, все говорят о нем: одни с

верой, другие с сомнением, третьи тотчас же пускаются в путь, чтобы

разыскать этого мудреца, этого спасителя,-- так точно пронеслась по стране

эта благоуханная молва о Гаутаме-Будде, мудреце из рода Шакья. Этот Будда,

по словам верующих, обладал высшим знанием, он сохранил память о своих

прежних существованиях, он достиг Нирваны и никогда больше не должен будет

вернуться в круговорот, никогда не погрузится вновь в мутный поток

перевоплощений. Много чудного и невероятного рассказывалось о нем -- будто

он творит чудеса, будто он поборол дьявола и беседует с богами. Враги же и

неверующие говорили, что этот Гаутама-тщеславный совратитель, что он

проводит свои дни в излишествах, презирает жертвоприношения, что он не

обладает никакой ученостью, не признает подвижничества и истязания плоти.

Дивно звучала молва о Будде, какими-то чарами веяло от рассказов о нем.

Ведь мир в самом деле страдал недугом. Тя желым бременем была жизнь, а тут,

в этой молве, словно забил целебный родник, зазвучала благая весть, полная

утешений и высоких обетовании. Везде, куда только проникал слух о Будде, во

всех странах Индии юноши приходили в возбуждение, сердца их наполнялись

томлением и надеждой, В городах и селах сыновья брахманов радушно принимали

всякого странника и пришельца, если он приносил какую-нибудь весть о нем, о

Возвышенном, о Шакьямуни.

И к саманам в лесу, к Сиддхартхе и Говинде, проникла эта весть,--

проникала медленно, по капле, но каждая капля была чревата надеждой, каждая

капля была чревата сомнением. Между собой оба друга мало говорили об этом,

так как старейший из саман относился неприязненно к этой молве. Он слышал,

что этот якобы Будда раньше был аскетом и жил в лесу, но потом вернулся к

мирской жизни и наслаждениям, и это внушило ему дурное мнение о Гаутаме.

-- О Сиддхартха,-- сказал однажды Говинда своему другу,-- я сегодня был

в деревне, и один брахман предложил мне войти к нему в дои. Там оказался сын

брахмана из Ма-гадхи, который видел Будду собственными глазами и слышал его

проповедь. Поистине, у меня дыхание сперлось в груди, и я подумал: "О, если

бы и я, если бы мы оба, Сиддхартха и я, сподобились услышать учение из уст

Того Совершенного!" Скажи, друг мой, не пойти ли и нам туда, чтобы слушать

проповедь самого Будды?

И ответил Сиддхартха:

-- Я всегда, о Говинда, полагал, что ты останешься у саман, всегда

думалось мне, что ты мечтаешь лишь о том, чтобы прожить свои шестьдесят или

семьдесят лет, все более совершенствуясь в тех знаниях и подвигах, которые

украшают саману. И что же? Оказывается, что я слишком мало знал Говинду,

мало проникал в сердце, оказывается, что ты, дорогой, хочешь вступить на

новую стезю и идти туда, где Будда возвещает свое учение.

И сказал Говинда:

-- Тебе угодно насмехаться надо мной -- что ж, смейся. Сиддхартха! Но

разве и в тебе не проснулось желание услышать это учение?.. И не ты ли

когда-то говорил мне, что уже не долго будешь ходить по стезе саман?

Тогда Сиддхартха засмеялся своим особенным, ему одному свойственным

смехом, и голосом, в котором звучала и легкая печаль, и легкая насмешка,

сказал:


-- Ты прав, Говинда. Верно то, что ты говоришь, и верно ты запомнил мои

слова. Но припомни и другое, сказанное мною тогда же -- а именно: что я

утратил веру во всякие учения и проповедь, что у меня мало доверия к словам,

которые мы слышим от учителей. Но все-таки, милый, я готов услышать

проповедь Будды, хотя сердце говорит мне, что лучший плод его учения мы уже

вкусили.


Говинда же сказал:

-- Твоя готовность радует мое сердце. Но скажи, как понять твои слова?

Каким образом мы могли вкусить лучший плод от учения Гаутаиы еще раньше, чем

услыхали самое учение?

И сказал Сиддхартха:

-- Будем наслаждаться этим плодом и ждать дальнейшего, о Говинда! Плод

же, которым мы и теперь уже обязаны учению Гаутамы, заключается в том, что

оно побуждает нас покинуть саман... Даст ли оно нам еще иное и лучшее, о

друг мой, покажет будущее -- будем ждать этого со спокойным сердцем.

В тот же день Сиддхартха сообщил старшему из саман, что они порешили

уйти от них. Он высказал это решение с почтительностью и скромностью, какие

подобают младшему и ученику по отношению к старшему, но самана рассердился,

что оба юноши хотят оставить его, возвысил голос и осыпал их грубыми

бранными словами.

Говинда испугался и пришел в замешательство. Сиддхартха же подошел к

нему близко и шепнул на ухо:

-- Сейчас я покажу старику, что кое-чему научился у него.

И, подойдя вплотную к самане, с сосредоточенной душой, он взглянул ему

прямо в глаза, приковал к себе его взгляд, заставил его замолкнуть, подчинил

его волю своей и мысленно приказал ему сделать то, чего он желал от него. И

старик замолк, взгляд его стал неподвижен, воля была парализована, руки

повисли бессильно -- он всецело подпал очарованию Сиддхартхи. Мысль же

последнего овладела аскетом, и тот должен был совершить то, что она внушала

ему. И вот старик стал отвешивать поклоны, делать благословляющие жесты и

бормотать напутственные пожелания. Юноши же ответили поклоном на поклоны,

поблагодарили за добрые пожелания и ушли прочь.

По дороге Говинда заметил:

-- О Сиддхартха, ты вынес от саман гораздо больше, чем я ожидал.

Трудно, очень трудно зачаровать старого саману. Поистине, если бы ты остался

у них, то скоро научился бы ходить по воде.

-- У меня нет никакого желания ходить по воде,-- сказал Сиддхартха.--

Пусть старые саманы тешат себя подобными штуками!



ГАУТАМА

В городе Саватхи каждый ребенок знал имя Возвышенного Будды; в каждом

доме с готовностью наполняли чашу для сбора подаяний, безмолвно

протягиваемую учениками Гаута-мы. Близко от города находилось любимое

местопребывание Гаутамы, роща Джетавана, которую богатый купец

Анатха-пиндика, ревностный почитатель Возвышенного, подарил ему и его

ученикам.

В эти места и направляли все рассказы и ответы, которые оба молодых

аскета получали на свои расспросы о местопребывании Гаутамы, И когда они

прибыли в Саватхи, то в Перт же доме, перед которым они остановились, прося

подаяния, им предложили пищу. Они приняли угощение, и Сиддхартха спросил

женщину, подававшую им кушанье:

-- Велико наше желание, о милосердная, узнать, где пребывает Будда

Достопочтеннейший. Мы оба саманы и пришли из лесу, чтобы увидать его.

Совершенного, и услыхать учение из его собственных уст.

И женщина ответила:

-- Поистине, в надлежащее место попали вы, саманы из лесу. Знайте, в

Джетаване, в саду Анатхапиндики, пребывает Возвышенный. Там вы, странники,

можете и ночь провести -- там достаточно места для всех тех бесчисленных,

что стекаются сюда, чтобы внимать поучениям Возвышенного.

Тогда обрадовался Говинда и радостно воскликнул:

-- Итак, наша цель достигнута, и путь наш кончен! Но скажи нам, о мать

странствующих, знаешь ли ты его, Будду, случалось ли тебе видеть его

собственными глазами?

-- Много раз видела я Возвышенного,-- ответила женщина.-- В иные дни я

вижу, как он проходит по улицам, безмолвно, в желтом плаще, как он молча

протягивает у дверей домов свою чашу для подаяний, как он уносит наполненную

чашу.


С восторгом прислушивался к ее словам Говинда. Он готов был еще долго

расспрашивать и слушать ее, но Сиддхартха заторопил его продолжать путь. Они

поблагодарили и пошли дальше, не имея даже надобности расспрашивать о

дороге, так как немало странников и монахов из общины Га-утамы направлялись

туда же, в Джетавану. И хотя они прибыли туда ночью, но в роще еще царило

большое оживление: то и дело прибывали новые люди, слышались возгласы,

разговоры и расспросы о пристанище. Оба саманы, привыкшие к жизни в лесу,

скоро и бесшумно отыскали себе местечко для ночлега и проспали там до самого

утра.

Когда взошло солнце, они с изумлением увидали, какая огромная толпа



верующих и любопытных провела тут ночь. По всем дорожкам чудной рощи

расхаживали монахи в желтой одеянии; другие сидели под деревьями,

погруженные в созерцание или занятые духовной беседой. Похожим на город был

этот тенистый парк, в котором люди кишели, как пчелы в улье. Большинство

монахов направилось в город с чашами для подаяний, чтобы собрать припасов

для полуденной трапезы, единственной в течение дня. Сам Будда, Просвещенный,

отправлялся по утрам за сбором подаяний.

Сиддхартха увидал его и тотчас же, точно по наитию свыше, узнал. Он

увидел тихо идущего скромного человека, в желтой рясе, с чашей для подаяний

в руках.


-- Взгляни туда,--тихо сказал Сиддхартха Говинде,-- вон идет Будда!

Говинда внимательно взглянул на монаха в желтой рясе, с виду будто

ничем не отличавшегося от сотен других монахов. И скоро также сказал себе:

-- Это он!

И оба пошли вслед за Буддой, не спуская с него глаз.

Будда шел своей дорогой со скромным видом, погруженный в думы. Его

спокойное лицо не было ни радостно, ни грустно, оно как будто освещалось

улыбкой изнутри. Со скрытой улыбкой, тихо, спокойно, напоминая здоровое

дитя, шел вперед Будда, нося свое одеяние и ставя ногу так же, как все его

монахи, по точно предписанным правилам. Но лицо его и походка,, его тихо

опущенный взор, его тихо свисающая рука и даже каждый палец на этой тихо

опущенной руке дышали миром, дышали совершенством. В них не чувствовалось

никаких исканий, никакой подражательности, от них веяло кроткой, неувядаемой

безмятежностью, неугасаемым светом, ненарушимым миром.

Так шел Гаутама, направляясь в город за подаянием, и оба саманы узнали

его по одному только этому безграничному спокойствию, по безмятежности всей

его внешности, в которой не было заметно никаких исканий и желаний, ничего

деланного и принужденного, в которой все было -- свет и мир.

-- Сегодня мы услышим учение из собственных его уст! -- сказал Говинда.

Сиддхартха оставил это замечание без ответа. Он не особенно

интересовался самим учением. Он не ожидал услышать что-нибудь новое -- ведь

ему, так же как и Говинде, уже не раз приходилось слышать о содержании

проповеди Будды, хотя и в передаче из вторых и третьих рук. Но он

внимательно глядел на голову Гаутамы, на его плечи, ноги, на тихо опущенную

руку, и ему казалось, что каждый сустав на каждом пальце этой руки учил,

говорил, дышал, благоухал, сияя правдой. Этот человек, этот Будда был

правдив до кончиков ногтей. Этот человек был святой. Никогда Сиддхартха не

испытывал по отношению к другому человеку такого благоговения; ни один

человек не внушал ему такой любви.

Оба юноши следовали за Буддой до самого города и молча вернулись назад,

так как намерены были в этот день воз держаться от пищи. Они дождались

возвращения Гаутамы, видели, как он вкушал трапезу в кругу своих учеников --

даже птичка не насытилась бы тем, что он съел -- видели, как он удалился под

сень манговых деревьев.

А вечером, когда жара спала и лагерь оживился, все собрались вокруг

Будды. Тогда и они услышали его проповедь. Они прислушивались к его голосу.

И даже самый голос его был совершенен, звучал совершенным спокойствием, был

полон мира. Гаутама излагал учение о страдании, о происхождении страдания, о

пути к уничтожению страдания. Спокойно и ясно текла его тихая речь.

Страданием была жизнь, полон страданий был мир, но избавление от страдания

найдено: спасется от него тот, кто пойдет путем Будды. Кротким, но твердым

голосом говорил Возвышенный, излагая свои четыре главные истины, излагая

восьмеричный путь к искуплению. Терпеливо шел он обычным путем поучений --

путем примеров и повторений. Ясно и тихо парил его голос над слушателями,--

как свет, как звездное небо.

Когда Будда, с наступлением ночи, закончил свою проповедь, некоторые из

прибывших странников выступили вперед и высказали свое желание вступить в

общину и стать его учениками. И Гаутама принял их, говоря:

-- Вы слышали учение, слышали, чего оно требует. Придите же к нам и

живите в святости, дабы положить конец всякому страданию.

И тут- о диво -- выступил Говинда, всегда такой робкий, и со словами:

"И я прибегаю к Возвышенному и его учению", -- попросил принять его в среду

учеников, и был принят.

Вслед за тем, как Будда удалился для ночного отдыха, Говинда горячо

обратился к Сиддхартхе:

-- Сиддхартха, не подобает мне делать тебе упреки. Оба мы слышали

Возвышенного, слышали его учение. Говинда внял ему и стал его учеником. Ты

же, столь почитаемый мною, неужели не хочешь идти по стезе спасения? Неужели

ты еще колеблешься, хочешь обождать?

Сиддхартха словно пробудился от сна, услыхав слова Говинды, Долго

глядел он в лицо друга. Потом тихо, без малейшей насмешки в голосе,

произнес:

-- Говинда, друг мои, наконец-то ты сделал решительный шаг, наконец-то

сам избрал свой путь. Всегда, о Говинда, ты был лишь моим другом, всегда шел

только следом за мной. Часто думалось мне: неужели Говинда никогда не

сделает шага самостоятельно, без меня, по собственному почину? И вот ты

возмужал наконец и сам избираешь свой путь. Да обретешь ты на нем спасение!

Но Говинда, не совсем поняв слова, повторил свой вопрос тоном

нетерпения:

-- Отвечай же, прошу тебя, мой милый. Скажи мне, хотя иначе и быть не

может, что и ты, мой ученый друг, изберешь своим прибежищем Возвышенного

Буддую. Тогда Сиддхартха положил свою руку на плечо Говинды: -- Ты не

расслышал моего напутственного пожелания, о Говинда. Я повторю его. Да

удастся тебе пройти этот путь до конца! Да обретешь ты на нем спасение!

Тут только понял Говинда, что друг покинул его, и залился слезами.

-- Сиддхартха! -- жалобно воскликнул он.

Сиддхартха же ласково сказал ему:

-- Не забывай, Говинда, что ты отныне принадлежишь к саманам Будды. Ты

отрекся от родины и родных, от своего сословия и собственности, отрекся от

собственной воли, отрекся от дружбы. Так требует устав, так требует

Возвышенный. Ты сам захотел этого! Завтра, о Говинда, я расстанусь с тобой.

Долго еще оба друга ходили по роще, долго лежали они, не находя сна. И

снова и снова Говинда умолял друга сказать ему, почему он не хочет

обратиться к учению Гаутамы, какой недостаток он находит в этом учении.

Сиддхартха же на все просьбы отвечал словами:

-- Успокойся, Говинда, учение Возвышенного превосходно, как могу я

находить в нем недостатки?

Рано утром один из старейших монахов, последователей Будды, обходил

парк, сзывая всех новопоступивших учеников, чтобы облачить их в желтые рясы

и наставить в первых правилах и обязанностях их нового звания. Тогда Говинда

сделал над собою усилие, еще раз обнял своего друга молодости и

присоединился к шествию послушников.

Сиддхартха в глубокой задумчивости стал прохаживаться по роще. Тут

навстречу ему попался Гаутама, и после почтительного приветствия, ободренный

взглядом Будды, полным доброты и кротости, юноша попросил у Возвышенного

позволения говорить с ним. Безмолвным наклонением головы тот выразил

согласие.

Тогда Сиддхартха сказал:

-- Вчера, о Возвышенный, я имел счастье слушать твое дивное учение.

Вместе с моим другом я прибыл издалека, чтобы услышать его. И вот мой друг

остается с твоими учениками, он принял твое учение. Я же снова отправляюсь в

странствие.

-- Как тебе угодно,-- учтиво заметил Возвышенный.

-- Слишком смела моя речь,-- продолжал Сиддхартха,-- но мне не хотелось

бы уходить от Возвышенного, не высказав перед ним с полной искренностью

своих мыслей. Соблаговолит ли Достопочтенный уделить мне еще минуту

внимания?

Будда молча кивнул головой в знак согласия.

-- Одно, о Возвышенный,-- продолжал Сиддхартха,-- в особенности

восхищает меня в твоем учении. Это его совершенная ясность и убедительность.

Цельной, нигде и никогда не прерываемой цепью рисуешь ты мир, вечной цепью,

сплетенной из причин и следствий. Никогда и никем эта мысль не была так ясно

осознана, так бесспорно доказана. Поистине, сильнее должно забиться в груди

сердце каждого брахмана, когда он, при свете твоего учения, увидит, что все

в мире неразрывно связано между собой, что в нем нет пробелов, все ясно, как

хрусталь, и ничто не зависит от случая, не зависит от произвола богов. Хорош

ли этот мир или нет, есть ли жизнь в нем страдание или благо -- это остается

вопросом. Быть может, оно и несущественно. Но единство мира, взаимная связь

всех явлений, одинаковая подчиненность всего, как великого, так и малого,

одному и тому же закону причинности, возникновения и смерти -- все это ярко

выступает в твоем возвышенном учении, о Совершенный. Но это единство и

естественная преемственность всех вещей, судя по твоему же учению, все же

прерывается в одном месте. Через один маленький пробел в этот мир единства

вторгается нечто чуждое и новое, чего раньше не было и чего нельзя ни

показать наглядно, ни доказать словами -- это именно твое учение о

преодолении мира, об искуплении. Однако благодаря этому маленькому пробелу,

этому маленькому прорыву, этот вечный, проникнутый единством мировой закон

разбивается и теряет силу. Прости, что я высказываю это возражение.

Тихо и бесстрастно выслушал его Гаутама, Своим кротким,

благожелательным и ясным голосом ответил ему Совершенный:

-- Ты слушал учение, о сын брахмана, и благо тебе, что ты так глубоко

вникал в него. Ты нашел в нем пробел, ошибку. Продолжай и дальше вдумываться

в него. Но избегай, любо знательный, дебрей мнений и споров из-за слов. Не в

мнениях дело, каковы бы они ни были -- прекрасны или безобразны, умны или

нелепы, каждый волен соглашаться с ними или отвергать их. Но учение, которое

ты слышал от меня, не мнение, и не в том его цепь, чтобы объяснить мир для

людей любознательных. Его цель иная -- искупление, избавление от страданий.

Бот чему учит Гаутама -- и ничему иному.

Да не прогневается на меня Возвышенный,-- сказал юноша.-- Не затем,

чтобы спорить, препираться из-за слов, я позволил себе так говорить с тобой.

Воистину, ты прав, не во мнениях дело. Но позволь мне заметить еще одно: ни

на одно мгновение я не усомнился в тебе. Ни на одно мгновение не возникало

во мне сомнение в том, что ты Будда, что ты достиг той высшей цели, к какой

стремятся столько тысяч брахманов к сыновей брахманов. Ты нашел спасение от

смерти. Ты достиг этого собственными исканиями, собственным, тобой самим

пройденным путем -- размышлением, самоуглублением, познаванием,

просветлением. Но не принятием какого-нибудь чужого учения. И моя мысль, о

Возвышенный, такова -- никому не достичь спасения благодаря какому бы то ни

было учению. Никому, о Достопочтенный, не сумеешь ты передать и высказать

словами и поучениями, что испытал ты в час просветления. Многое содержит в

себе учение просвещенного Будды, многих оно научит жить по правде, избегать

зла. Но одного нет в этом столь ясном, столь высоком учении -- в нем не

раскрыта тайна того, что Возвышенный пережил сам, он один среди сотен тысяч.

Вот что думалось и выяснилось мне, когда я слушал тебя. И вот причина,

почему я снова пускаюсь в странствие. Не затем, чтобы искать другого,

лучшего учения -- такого, я знаю, нет,-- а затем, чтобы порвать со всеми

вообще учениями и учителями, и одному либо достигнуть своей цели, либо

погибнуть. Но часто буду я вспоминать, о Возвышенный, тот день и час, когда

мои очи зрели святого.

Глаза Будды смотрели в землю; тихим, совершеннейшим бесстрастием сияло

его непроницаемое лицо.

-- Пусть твои мысли,-- медленно проговорил он,-- не окажутся

заблуждениями. Желаю тебе достигнуть своей цели. Но скажи мне: видал ли ты

толпу моих саман, моих многочисленных братьев, прибегнувших к учению? И

думаешь ли ты, чужой самана, что для них всех было бы лучше отказаться от

этого учения и вернуться к мирской жизни с ее страстями?

-- Далека от меня подобная мысль! -- воскликнул Сиддхартха.-- Пусть они

все остаются верными учению, пусть достигают своей цели! Не подобает мне

судить других. Только для себя, для себя одного я должен составить свое

суждение, должен избрать одно, отказаться от другого. Мы, саманы, ищем

избавления от Я. Если бы я стал одним из твоих учеников, о Возвышенный, то,

боюсь, мое Я только с виду успокоилось бы, нашло бы только призрачное

искупление, в действительности же продолжало бы жить и даже выросло еще

более, ибо тогда самое учение и моя приверженность к нему, моя любовь к тебе

и общность монахов стали бы моим Я.

С полуулыбкой, с непоколебимой ясностью и приветливостью во взоре

Гаутама взглянул юноше в глаза и попрощался с ним едва заметным движением.

-- Ты умен, мой друг,-- сказал Возвышенный,-- и умно умеешь говорить!

Остерегайся, однако, чрезмерного умствования.

И дальше проследовал Будда, но взгляд его и полуулыбка навсегда

запечатлелись в памяти Сиддхартхи.

-- Никогда, ни у одного человека я не видел такого взгляда, такой

улыбки,-- думал Сиддхартха,-- никогда не видал я, чтобы кто-нибудь так сидел

и ступал, как он. Желал бы и я быть в состоянии так глядеть и улыбаться,

сидеть и ходить -- так непринужденно и величаво, так сдержанно и открыто,

так по-детски просто и таинственно. Поистине, так может смотреть, ступать

только человек, проникший в сокровенную глубину своего Я. Ну, что ж --

постараюсь и я достигнуть того же!

-- Одного только человека видел я,-- продолжал свои раз мышления

Сиддхартха,-- одного единственного, перед кота-рым я должен был опустить

глаза. Ни перед кем больше я не стану опускать глаз! Ни одно учение уже не

может соблазнить меня, раз я не поддался учению этого человека.

-- Многое отнял у меня Будда,-- думал Сиддхартха,-- многого лишил он

меня, но еще больше подарил мне. Он отнял у меня друга, человека, который

верил в меня, а теперь верит в него, который был моей тенью, а теперь стал

тенью Гаутамы. Но зато он подарил мне Сиддхартху, подарил меня самого...



ПРОБУЖДЕНИЕ

Покидая рощу, где пребывал Будда и где остался его друг, Сиддхартха

почувствовал, что в этой же роще он оставил за собой и всю свою прежнюю

жизнь, что он навсегда расстался с нею. И это ощущение так захватило его,

что он ни о чем более не мог думать. Медленно продолжая свой путь, он

старался разобраться в самом себе. Словно человек, нырнувший в глубокую

воду, он спустился на самое дно этого ощущения, к его причинам, ибо в

выяснении причин,-- полагал он,-- и состоит цель мышления; только путем

такого выяснения ощущение становится познанием и не улетучивается, а

приобретает сущность и начинает излучать тот свет, который в нем

заключается.

Медленно продолжая свой путь, Сиддхартха предавался размышлениям.

Прежде всего он установил, что уже перестал быть юношей, что он возмужал.

Установил, что, подобно змее, сбрасывающей с себя старую кожу, освободился

от того, что существовало в нем в течение всей его молодости -- от желания

иметь наставников и учиться у других. Последнего учителя, встреченного им на

своем пути, даже его, величайшего и мудрейшего из учителей, святейшего

Будду, он покинул: он должен был уйти от него, не мог принять его учения.

И, еще более замедляя свои шаги, погруженный в свои мысли, Сиддхартха

спрашивал себя:

-- Чему же, собственно, ты хотел научиться от учителей и из их учений,

и чему именно, сколько тебя ни учили, они все-таки не сумели научить тебя?

И пришел к заключению:

-- Познать Я, его смысл и сущность -- вот чего я добивался. Я хотел

отрешиться от этого Я, побороть его. Но не смог. Я мог только обманывать

его, убегать от него, прятаться от него. Поистине, ничто в мире не занимало

в такой степени мои мысли, как это мое Я, как та загадка, что я живу, что я

представляю отдельное, обособленное от всех других существо, что я --

Сиддхартха. И ни о чем другом в мире я не знаю так мало, как о себе -- о

Сиддхартхе.

Погруженный в размышления, медленно продвигающийся вперед странник

остановился, пораженный этой мыслью, и тотчас же из последней выскочила

новая мысль, следующая: "То, что я ничего не знаю о самом себе, что

Сиддхартха остался для меня таким чуждым и неизвестным, обусловлено одной

только причиной: я боялся самого себя, я убегал от самого себя. Я искал

Атмана, искал Брахму, я стремился разобрать свое Я по частям, очистить его

от всех оболочек, чтобы отыскать в его неизведанной глубине ядро всех этих

оболочек,-- Атмана, жизнь, Божественное, первооснову. Но себя-то самого я

при этом потерял..."

Сиддхартха поднял глаза и оглянулся кругом. Улыбка заиграла на его

лице, и все его существо пронизало такое чувство, точно он пробудился от

долгого сна. Он двинулся дальше, но теперь он шел бодрым скорым шагом, как

человек, знающий, что ему нужно делать.

-- О,-- думал он, вздохнув с облегчением,-- теперь я не дам больше

Сиддхартхе ускользать от меня. Не стану больше посвящать все свои мысли и

жизнь Атману и страданию мира. Не стану больше умерщвлять и разрушать себя,

чтобы найти за развалинами какую-то тайну. Ни Йогаведа, ни Ат-харваведа или

какое-либо другое учение не будет больше руководить мною. К самому себе я

поступлю в учение, у самого себя я буду изучать тайну, именуемую

Сиддхартхой.

Он стал оглядываться кругом, словно в первый раз увидел мир. Как

прекрасен был этот мир, как разнообразен, как странен и загадочен был мир!

Пестрели синие, желтые, зеленые краски, текли небо и река, поднимались лес и

горы,-- все было так прекрасно, загадочно и волшебно, а посреди всего этого

великолепия -- он, Сиддхартха, пробуждающийся, на пути к самому себе. И все

это -- все это желтое и голубое, лес и река -- впервые лишь входило в

Сиддхартху через глаза,-- все это не было больше чарами Мара или покрывалом

Майи, не было больше бессмысленной и случайной множественностью мира

явлений, столь презренной в глазах глубоко мыслящего брахмана, который

пренебрегает множественностью и ищет единства. Синее было синим, река была

рекой, и хотя и в голубом, и в реке, и в Сиддхартхе пребывало в скрытом виде

единое и божественное, но ведь в том именно и заключалось свойство и смысл

божественного, чтобы здесь быть желтым или синим, там -- небом или лесом, а

тут Сиддхартхой. Смысл и сущность были не где-то вне вещей, а в них самих,

во всем.

-- До чего я был глух и туп! -- думал Сиддхартха, быстро идя вперед.--

Если кто-нибудь, читая рукопись, хочет доискаться ее смысла, то не станет же

он презирать знаки и буквы и называть их обманом, случайностью, ничего не

стоящей оболочкой. Нет, он будет разбирать и изучать их с любовью, букву за

буквой. Я же, желавший прочесть книгу моего собственного существа, я ради

какого-то заранее предположенного смысла смотрел с пренебрежением на знаки и

буквы; я называл мир явлений призрачным, называл свой глаза, свой язык --

случайными, лишенными всякой ценности явлениями. Нет, теперь всему этому

конец! Я проснулся. Я в самом деле проснулся. Я как будто сегодня только

родился.

Но дойдя до этого пункта в своих размышлениях, Сиддхартха внезапно

остановился, словно увидел под ногами змею.

Ибо внезапно ему стало ясно еще одно: раз он действительно как бы

проснулся или родился вновь, то должен начинать жизнь сызнова, начинать ее с

самого начала. Когда в это самое утро он покидал рощу Джетавану, рощу

Возвышенного, уже наполовину проснувшийся, уже по пути к самому себе, то у

него было намерение -- и оно казалось ему таким естественным, само собой

понятным -- вернуться на родину к своему отцу. Но теперь, в ту самую минуту,

когда он остановился, словно увидав на дороге змею, в нем проснулось и

сознание: "Да ведь я уже не тот, чем был. Я уже не аскет, не жрец, не

брахман. Что же я стану делать дома, у отца? Изучать священные книги?

Приносить жертвы? Упражняться в самоуглублении? Да ведь с этим всем уже

покончено, всего этого уже не будет на моем пути".

Словно окаменев, стоял Сиддхартха на одном месте. На миг сердце его

остановилось; он почувствовал, как оно, словно маленькая птичка или зверек,

похолодело и сжалось в груди, при мысли о том, до чего он одинок. В течение

многих лет он жил без родины и не чувствовал этого. Теперь он почувствовал.

Все mb. время, как бы он ни отрешался от самого себя, он оставался сыном

своего отца, оставался брахманом, человеком высокого звания, ученым. Теперь

же он был только Сиддхартхой, правда, проснувшимся, но ничем более. Он

глубоко перевел дух и вздрогнул от холода. Никто не был так одинок, как он.

Всякий человек благородного звания, всякий ремесленник принадлежал к своему

сословию, находил у таких же, как он, благородных или ремесленников,

убежище, делил их жизнь, говорил их языком. Не было такого брахмана, который

бы не причислял себя к брахманам, не жил в их обществе,-- не было такого

аскета, который не нашел бы прибежища в среде саман. Даже наиболее

уединившийся от людей лесной отшельник не бывает совершенно одинок; и он

имеет общение с подобными ему, и он принадлежит к известному классу,

заменяющему ему родину. Говинда стал мо нахом, и тысячи монахов стали его

братьями; они носили такое же, как он, платье; имели такую же, как он, веру;

говорили таким же, как он, языком. Но он, Сиддхартха, кому он близок? Чью

жизнь будет он разделять? С кем у него общий язык?

Из этого мгновения, когда окружающий мир как бы растаял и отошел от

него, когда он стоял одинокий, как звезда на небе,-- из этого мига душевного

холода и упадка духа Сиддхартха вынырнул с резче выраженным, чем раньше,

крепче сжавшимся Я. Это был последний -- он чувствовал это -- трепет

пробуждения, последняя судорога рождения. Вслед за этим он снова двинулся в

путь и зашагал быстро и нетерпеливо -- но не домой, не к отцу, не к старой

жизни...




с. 1 с. 2 ... с. 8 с. 9

Похожие:


Смотрите также: