Сегодня 26 декабря 2005 года, город Москва, Россия. Я, Элла Левицкая

с. 1 с. 2 ... с. 6 с. 7




Лев Гальпер. Интервью

Лев Гальпер

Интервью

Москва


Россия

Дата интервью: январь 2005

Интервьюер: Элла Левицкая
1 кассета, 1 сторона
Сегодня 26 декабря 2005 года, город Москва, Россия. Я, Элла Левицкая, провожу интервью со Львом Зиновьевичем Гальпером.
Начало Отечественной войны застало меня в Москве.

Сколько вам лет было? В каком году вы родились?

Это был 4-й курс Харьковского текстильного института. Мы были в Москве на практике на фабрике. Я ходил на площадь, слушал по радио выступление Молотова. У нас практика заканчивалась как раз 30-го июня. Возник вопрос о том, как мы должны поступить – мы все же студенты, нам нужно было возвращаться в Харьков. Как раз начинались летние каникулы, надо было ехать домой. Дом наш был Украина, а это Москва. Так как практика была закончена, и отчеты мы сдали по этой практике, нам было важно как-то уехать оттуда. Мы кинулись на вокзал, а на вокзале очереди, уже неделя войны прошла. Так или иначе, билеты мы купили. Купили мы билеты дальше, чем в Харьков, потому что до Харькова билетов не было ни у кого, а мы билеты на руках покупали, понимаете? Так или иначе, я добрался до своей родины. Украина, Харьковская область, город Волчанск. Это город, где я родился, где я учился до поступления в институт. Я вернулся в Волчанск, а война-то идет, а не пойму, что мне делать с моими военными обязанностями: кто-то меня должен призывать, или я должен сам идти? Я позвонил в Харьков, в институт, но там уже института не было. Там был госпиталь какой-то военный в нашем институтском здании.



Институт эвакуировался куда-то?

Нет, еще, неделя-полторы прошли. Я позвонил еще, и мне сказали, что с какого-то, не помню, числа, начинается учеба. Я понял, что мне нужно ехать в Харьков. От Волчанска до Харькова по железной дороге, через Белгород, а если прямо – 70 километров на автомашине на попутной. Тогда легковых никаких, конечно, не было. Я поехал в Харьков. Когда я приехал в общежитие, оказалось, что и сам институт уже находится в этом общежитии, то есть администрация института. Еще не все съехались, разговаривать было не с кем. Я сидел на диване и высматривал, с кем бы можно было поговорить. Тут проходит начальник военно-учетного стола: «А ты чего здесь сидишь?». Я говорю: «А что мне делать? Вот, вы мне и скажите». Он говорит: «Все почти твои сокурсники пошли добровольно». Был конец 4-го курса, то есть я уже считался студентом 5-го курса.



А всего 5 курсов?

5. Я говорю: «А куда мне идти?». Она говорит: «Иди в клуб Харьковского государственного университета. Там тебе все скажут». Я и пошел. Мне там говорят: «Если на здоровье жалуешься, иди, там медкомиссия работает. Если не жалуешься на здоровье, тогда-то с вещами…». Понятно, как я должен был поступить. Так я, собственно, и поступил. Когда я пришел с вещами, были еще 2 или 3 человека из нашего института. Потом я встретил товарища из строительного института. Нас построили и повели в сторону вокзала. Там мы прождали часов 12-14. Потом нас погрузили на поезд, и мы поехали в город Мариуполь. В Мариуполе я оказался в 49 запасном стрелковом полку Харьковского военного округа. Нас разместили в каком-то, вроде, доме отдыха и объявили, что мы попали в батальон особого формирования этого 49 запасного стрелкового полка. Батальон особого формирования – это значит, все солдаты – это те, которые или закончили десятилетку, или студенты учебных заведений. 1200 человек. Дали нам командиров. Командир батальона был капитан, по-моему, его помощник был тоже капитан. Пшеничный была его фамилия. А командирами взводов были младшие командиры, сержанты. Старшина был украинцем, а остальные во взводах были азербайджанцы, все как один. И в Мариуполе началась наша боевая жизнь. Утром нас поднимали и, не разрешали, извините, в уборную. Надо было побегать сначала 15 минут. Потом все остальные процедуры, которые полагались по уставу. Потом нас кормили. Кормили хорошо, нормально. Потом начиналась боевая подготовка, строевая подготовка… В общем, все по программам, я так догадываюсь, для школ сержантского состава. Причем азербайджанцы по-русски плохо понимали. Военную службу они знали, но только то, чему их обучили. Например, зарядки, как таковой, они не знали, какие движения надо делать. Они заставляли нас 20 минут бегать. Мы бегали. Кончилось это тем, что возникла какая-то конфликтная ситуация между нами и нашим командиром взвода. Он нас ненавидел, мы его «любили» точно так же. Но у него возможностей было больше, нам попадало, конечно. Он наказывал нас. Например, заставлял больше бегать, давал серьезные физические нагрузки. И это продолжалось до 1 октября 1941 года, пока мы были в Мариуполе в батальоне особого формирования. И вдруг команда: «Все, шагом марш!». И мы пошли. Нас отвели, примерно, километров за 100 от Мариуполя. Мы шли два дня, может, чуть больше. Там оказались лопаты и другие землеройные инструменты, и нам сказали, что надо рыть окопы. Немцы подходили к Мариуполю, и нас заставили рыть окопы. У меня там были друзья, 2 или 3 человека из Харьковского строительного института. Я их встретил в колонне, когда мы шли на вокзал в Харькове. Были мы знакомы и раньше: они приходили к нашим девчонкам в институт. Один из них был мой товарищ, с которым я проделал всю дорогу, если можно так выразиться. И мы с ним там первый раз поругались. Поругались потому, что мы должны были сварить себе какую-то еду на костре. Нам дали концентраты. Мы поставили котелок на огонь. И получилось так, что этот котелок опрокинулся, потому что перегорела перекладинка. Мы остались голодными, потому что мы поругались с этим Женькой. Правда, потом мы быстро помирились, но… Примерно неделю мы рыли окопы, и потом вдруг команда: «Шагом марш, в лагерь!». То есть, не в лагерь, а к месту нашего постоянного проживания, в дом отдыха, в котором мы были расквартированы в Мариуполе. Мы вернулись в Мариуполь и нам сообщили, что завтра утром мы уходим. Нужно приготовиться: разобрать палатки тем, кто жил в палатках. Нас построили, и мы пошли. Шли мы примерно, дней 6, причем, не на фронт, а в сторону Донбасса, на север. В Донбассе мы остановились. Нас разместили по школам. Это был, по-моему, город Серго. Мы там прожили неделю. Мы там ничего не делали, просто жили. А потом нас вдруг построили, батальон, 1200 человек, представляете? По два человека в шеренгу построили. «Кто имеет жалобы на здоровье – 2 шага вперед». Приказали сомкнуть ряды, а их повели куда-то в другое место. А мы ломали себе голову: что это значит? Нам это было все трудно понять. Некоторые говорили: «Их, наверно, отправят домой». Кончилось дело тем, что те, кто жаловался на здоровье, мы видели, как их на второй или на третий день повели с винтовками на фронт, сделали маршевую роту и повели на фронт. А тех, кто не жаловался на здоровье, повели почему-то на восток. Мы шли на восток, дошли до станции Лихая. На Лихой нас посадили в эшелон и повезли до Волгограда. В Волгограде нас перегрузили на какой-то пароходик. Этот пароходик пошел вверх по Волге. Привезли нас в Саратов. В Саратове нас выгрузили, причем не на правый берег, а на левый. Туда, где Энгельс, город такой. Оттуда мы пошли пешком. Прошли километров 20 и оказались в республике немцев Поволжья. И оказалось, что формируется в этой республике немцев Поволжья, мы уже были зачислены в штат 15-й воздушно-десантной бригады, 4-й парашютно-десантный батальон, мы там все и оказались.

А до этого даже не учились обращаться с парашютом?

Я вам все расскажу. Я боюсь, чтобы не было затянуто.



Вы тогда еще не получили ничего, ни вооружения, ни обмундирования?

Я вам рассказываю. Ничего не получили. Зачем? Ведь это еще была мирная Россия. Это была примерно середина июля. Нас разделили на взводы. Тот командир взвода, тот командир отделения… И потом началась вот эта подготовка всякая. Немножко боевой подготовки, немножко того, немножко того… Жили мы в домах, где жили семьи немцев, которых оттуда всех эвакуировали. Всех вывезли до того, как мы туда пришли. А нам отдали их дома. Мы там размещались повзводно. Время шло, а мы все готовились. Потом началась парашютно-десантная подготовка. А у нас был один парашют на всю бригаду. Нам показали, как он складывается. И сделали еще такое упражнение: бревно длиной метров 5 устанавливали на столбах. Один конец на высоте 1 метр, а тот конец - на высоте 5 метров. И сказали, что высота 5 метров – это толчок, который получается при приземлении с парашютом.



На ноги?

На ноги, да. И вот, у нас каждый день тренировки с этим бревном. Забираешься сначала на метр, на второй день – 2 метра, потом – 3. Пока до 5 метров не дойдешь. А время-то идет. Подступает уже зима. Я должен сказать, что среди солдатской массы, если так можно сказать, мы пользовались уважением командиров, потому что ребята, в основном, подобрались тут еврейской национальности. «Заводные» такие ребята были, которые могли спеть… В общем, поступила команда подготовиться. Подготовились. Ну, мы там… Немцы, когда их увозили, оставили все там: скот остался в их колхозах. За счет этого скота сделали заготовки мяса. И нас опять повезли в сторону Энгельса. Там нас посадили в эшелон и повезли на запад, в сторону Москвы. В ночь накануне 1942 года мы прибыли в Москву. Разгрузили нас, и здесь началась другая военная жизнь. Ну, во-первых, мы уже все были обмундированы. Поместили нас в академию Жуковского, это военно-воздушная академия на Ленинградском проспекте, рядом с метро «Аэропорт». Здесь началась у нас уже другая подготовка. Командир бригады у нас бы Мамчур. Он построил нас и сказал: «Хороший десантник – это тот десантник… Ну, хороший летчик – это тот летчик, который налетал, скажем, 200 часов, а хороший десантник – это тот, кто на лыжах находил 300 километров». И каждое утро нас поднимали чуть свет с этими лыжами. Первые 2-3 дня мы ходили так: утром уходим – вечером приходим. Приезжала полевая кухня и кормила нас. А потом мы уходили на неделю. Это сильные морозы, январь месяц. Мы уходим на неделю. Там нас где-то по дороге кормят, 2-3 раза, сколько там полагается, кормили хорошо. И только под конец этой недели мы возвращались в Москву с лыжами. Причем, лыжники у нас были совершенно разные. Я, например, вообще не представлял, что такое лыжи. В моей харьковской институтской жизни был такой эпизод, когда я пришел домой, в общежитие, и мне сказали: «Тебя записали добровольцем на финский фронт, поскольку ты хороший лыжник». Из товарищей моих никто не записался, а меня записали. Пришел я в институт на второй день, смотрю: висит объявление: «Приветствуем таких-то товарищей, комсомольцев, которые записались добровольцами…». В общем, все это кончилось. В Финляндию мы не поехали, а нам поставили хорошие отметки. Сказали: «Поезжайте домой. Приедете на занятия после зимних каникул». Людей с лыжами мы действительно видели очень много здесь, в Москве: очень морозная зима была. После того, как мы возвращались, нас заставляли мыть казарму, чистить оружие, могли сводить нас в кино, показать какую-нибудь самодеятельность. А в 2-3 часа ночи опять подъем по тревоге. На улицу, на мороз. Проверяют, как обулись, как оделись, портянки как намотали, и опять мы на неделю уходили.



Где вы ночевали во время этих лыжных переходов?

В лесу. В том-то и все дело. Понимаете, так нас готовили. Я никогда бы не мог подумать раньше, что я смогу все это вынести. Морозы все-таки были хорошие. Другой раз под 30. В лес какой-то мы заходили. Нам разрешали наломать лап этих еловых, расстелить их. Мы кругом так ложились, в центре костер. Остаются 1-2 человека, которые смотрят за костром, а мы ногами к этому костру ложились. Такая жизнь у нас была.



У вас хоть полушубки были?

У нас были телогрейки. Ватные брюки и телогрейки.



И все?

И шапка-ушанка. И валенки, и лыжи. Я точно говорю, что я никогда в жизни не думал, что я могу это вынести и перенести. Ничего, прекрасно все получилось! Потом вернулись мы в Москву, то есть остановилась вся эта лыжная процедура и нас 5 или 6 апреля повезли прыгать с парашютом. Мы уже знали парашютное хозяйство, умели укладывать парашют. Мы сами принимали участие в укладке парашюта. И вот, 6 апреля первый прыжок с самолета. На Ходынском поле был аэродром. Там ТБ-3, тяжелый бомбардировщик, 3-я модель. Приходим мы на этот аэродром, там шоссе надо было перейти Ленинградское. Первый раз мы прыгали с земли.



Как, с земли?

Он стоит на земле. Мы садимся, занимаем свои места. 6 человек в одно крыло, 6 человек в другое крыло, и по команде «Пошел!» мы прыгаем один за другим. Это было до 6 апреля, когда с земли мы прыгали, за 2-3 дня, а потом 6 апреля нас в настоящий самолет посадили. Я должен вам сказать, что я оказался в саперно-подрывном взводе. Вот есть такой расчет: батальон, 10-я рота, 11 рота, 12 рота. Потом идут взвод связи, саперно-подрывной взвод, потом еще что-то. И вот, в этом саперно-подрывном взводе я оказался. По расписанию «прыжковому», если можно так выразиться, мы прыгали последними. Первой прыгала 10-я рота, потом 11-я рота, потом 12 рота, потом эти мелкие подразделения, в том числе наш саперно-подрывной взвод. Почему я оказался в саперно-подрывном взводе? Я вообще плохо знал эти специальности, я вам не могу сказать. А вот эти все ребята, строители, которые со мной вместе оказались, из Харьковского строительного института, им сказали, что их записали в саперно-подрывной взвод.



А вы при них уже?

Ну, да. И в эти первые прыжки мы поняли всю прелесть этого дела, в кавычках. Там где метро «Аэропорт», там мы садились в этот самолет. А самолет летел к Тушино. И в Тушине происходили прыжки. Площадка приземления была на Тушинском аэродроме. И нам это все видно. Ясная погода хорошая. Там какие-то 5-6 километров. Как эти прыжки проходят, мы видим, до того, как мы сели в самолет, естественно. Такое явление бывает, когда, как мы говорим, парашют «колбасит». То есть купол вытянулся из ранца загрузочного, а раскрыться он не успел. Он как сосиска летит, и все, не держит. И два каких-то товарища так полетели. Они погибли оба. Я тогда еще говорил ребятам, что Бог существует на белом свете, потому что один из погибших был старшина, который был склонен к издевательствам над солдатами, а другой был Мамедов наш комвзвод, который не пускал нас в туалет по утрам. Он уже не наш командир был, потому что мы оказались в саперно-подрывном взводе, а он оказался в стрелковой роте. Я тогда еще говорил, что Бог есть на белом свете, он знает, кого наказывать. Правда, это жестокое наказание такое, ну… После того, как увидишь эту картину, надо самому садиться в самолет, лететь туда и там прыгать. Ну, у меня все кончилось благополучно, слава Богу. Я только шапку потерял, потому что когда мы летели в самолете, я развязал шапку-ушанку и забыл завязать. Когда парашют открылся, там такой рывок получается, и моя шапка куда-то улетела. Когда я приехал в казарму, я попросил новую шапку.



Страшно было в первый раз прыгать?

Понимаете, все подготовительные процедуры приучали к тому, что там времени для страха не было. В самый последний момент у меня перед глазами спина товарища, который прыгает передо мной. И как только эта спина исчезла, то есть он прыгнул, я за ним сразу. Парашюты у нас были такие, БД-41 они назывались, с принудительным раскрытием. Там у нас было кольцо, конечно. Надо было дергать кольцо, повторять просто. А вообще за открытие парашюта отвечала вот эта фала с карабином. Когда команда «Приготовиться!» была, там нам лампочка зажигалась, мы должны были этот карабин зацепить за трубу там, в самолете. Вот и все. Ну, конечно, тут дрессура имела место. Вот, это мой первый прыжок с самолета. Потом продолжалась какая-то учеба в этой казарме в академии Жуковского, а летом, когда чуть-чуть пригрело солнышко, нас вывезли в лагерь. Ну, не вывезли, вышли мы в лагерь пешком. Лагерь быль в Ленинских Горках под Москвой. В этих Горках мы соорудили себе палаточки, земляночки и натянуты наши плащ-палатки. И здесь начались прыжки с парашютом опять, в лагерных условиях. И здесь тоже я сделал 4 прыжка, в этих Горках, причем один раз неудачно. Я попал на пашню и подвернул ногу. В общем, я обязан был по долгу службы убрать свой парашют, положить в мешок, а я этого ничего не мог сделать, потому что у меня нога болела. На площадке приземления люди видели, рассказали все. Прислали ко мне машину, полуторку, помогли собрать парашют и отвезли в лагерь. Все ходят на занятия, а меня держат в этой палатке. Приносят мне три раза в день поесть. Я отдохнул хорошо. Нога перестала болеть. И это у нас было… Я могу перепутать эту дату.



Это не так важно.

В июле месяце вдруг нас построили, сказали все сдать парашютно-десантное имущество и отправили в Москву. В Москве нам сказали, что по приказу верховного главнокомандующего наша 15-я воздушно-десантная бригада вместе с 14-й и 13-й, эти все три бригады, это был, все три бригады, 7-й воздушно-десантный корпус, преобразовываются в 34 гвардейскую воздушно-стрелковую дивизию. Командиром дивизии назначили нашего же командира Губаревича. Естественно, началось переформирование, потому что там структура другая у дивизии, чем у корпуса. В воздушно-десантной бригаде 4 батальона, а в стрелковом полку только три батальона стрелковых. Один батальон расформировывали по другим подразделениям. Я был в саперно-подрывном взводе. Пришел опять этот Боря и говорит: «Ребята, я все устроил. Мы идем с вами в роту связи». И мы попали в эту роту связи 34-й гвардейской стрелковой дивизии. А при ней 46-я гвардейская отдельная рота связи. То есть это не полковая связь, там есть своя связь, которая там обеспечивает связь от командира полка до командира батальона. А это отдельная рота связи при дивизии, которая обеспечивает связь от командира дивизии до командира полка. Я вам все объяснил?



Да.

В этой 46-й гвардейской отдельной роте связи я и оказался. В силу этого, поскольку я не был радистом, я стал телефонистом. Телефонист – это просто. Служба есть служба, не выбираешь себе. Посадили нас в эшелон в Москве и повезли в Астрахань. Оказался я в 28-й армии Сталинградского фронта. Юг Сталинградского фронта, низовья Волги, Астрахань, оказались неприкрытыми. Туда бросили нашу дивизию, 34-ю гвардейскую стрелковую, потому что, нам стало потом известно, что от Роммеля какая-то 16-я армия из Африки, целый полк прибыл сюда и начал движение в сторону Астрахани. Здесь Сталинград, а там Кавказ. Здесь мы заняли оборону, в 14 километрах от Астрахани, от Волги. Один полк вышел к Холхмуте. Холхмута – это 107-й полк. А 103 и 105 остались здесь, около Астрахани. И здесь началась для нас Великая Отечественная война. Первому досталось 107 полку. Ему досталось крепко примерно в 100 километрах от Астрахани. Они первыми встретили эту роммелевскую бригаду. Мы увидели первых раненых, которые через нас из 107 полка шли в медсанбат, в Астрахань. А мы просидели, наверно, месяца два и начали движение вперед. Там, в Сталинграде все это дело заканчивалось благополучно: Сталинградский фронт одержал важную для себя победу. Это севернее нас все. И оказалось возможным нашу дивизию тоже направить вперед на запад.


1 кассета, 2 сторона
Теперь представьте себе, Астрахань, а вот здесь вот – Ростов. И курс наш – на Ростов через Элисту, Калмыкскую республику всю, потом там совхоз «Гигант», потом еще что-то… Направление – на Батайск и на Ростов. Мы тут столкнулись с чем, калмыкская степь, колодцы все оказались отравлены, потому что калмыки, как говорят, подыгрывали как-то немцам, и у нас были неприятности с водой, вернее, без воды. Такое дурацкое состояние, когда воды не хватает, а вокруг озера, озера, солончаки. Там вода соленая, горькая. Но, поскольку очень хочется пить, глотнешь пару глотков – еще хуже становится. Тут боев никаких не было. Мы спокойно продвигались, но не только без воды, было плохо и с едой, потому что тылы наши остались там, где-то в Астрахани, а мы все отходили, отходили, а на машинах подвозить не успевали. Причем там основным видом питания у нас была рыба, волжская свежая рыба. Все это наварено без соли. Почему у них не было соли – не знаю. Несоленая уха такая, жирная, хорошая рыба, а соли там нет. В общем, добрались мы так до Батайска. Я вкусил здесь все радости телефонной службы. Именно здесь, на этом промежутке времени, потому что продвижение было достаточно быстрым, нужно было дать линию, а не успеешь дать эту линию, говорят, что бы собирал эту линию. А это что такое? Это катушки с проводом и с телефонным аппаратом и все это накрутить, открутить.

Ну, и плюс к тому еще и собственное вооружение? А что вам выдавали?

Карабины. Автоматов у нас не было.



Но уже не винтовки Мосина?

Нет, нет, не винтовки. Так мы продвигались до Батайска.



А с кабелем у вас перебоев не было в то время?

Кабель у нас был, потому что тут боев не было. Кабель не перебивали нигде, обрывов не было. Размотать, смотать – это все трудно, все ужасно. Знаете, как говорят, что хуже нет специальности, чем телефонист на фронте, потому что пехота легла, если там обстрел какой-нибудь, их никто не может поднять. А бедному телефонисту: «Давай связь!». Вы представляете, где Батайск? По эту сторону Дона Батайск, а по другую – уже Ростов. А в Батайске засела вся продовольственная помощь, которая направлялась Гитлером Паулюсу. Вот, они до Батайска тут доехали, эти эшелоны, а дальше им уже не удалось. И все они остались в Батайске. Ну, представляете, огромная станция Батайск, узловая, стоят они там эти эшелоны, и масса там всякого продовольствия: консервы, яблоки – все, что хочешь. Поскольку мне нужно было все собрать, смотать, я пришел в Батайск несколько позже, чем остальные. И вот, пришел я в Батайск, подошел к вагону. Там открыты двери, и яблоки на полу в этом вагоне. Ну, думаю, надо ребятам захватить яблок. Плащ-палатку снял, нагрузил яблок немножко и пошел их искать. Нашел я своих. Они там уже набрались других трофеев. Кто-то там уже блины печет, кто-то еще что-то. Я отдал эти яблоки, сел. И вдруг заходит новый командир взвода. Нашего командира ранили где-то, к которому мы привыкли, и который к нам привык, а это нового прислали к нам. Он говорит: «Не разувайся до конца. Сейчас пойдешь в роту связи нашу и получишь там имущество». Захватили где-то и выдали кабель, аппараты. Очень важная вещь: немецкий кабель был на других катушках, они были другого диаметра. Мы мотали руками все, а у немцев были специальные станки за спиной. Туда эти барабаны хорошо помещались. Их было легче нести, было легче разматывать и сматывать телефонный кабель. У нас была двухколесная тележка. Мы нагрузили эту тележку и повезли. Был Ваня Козлов, белорус, нагрузили эту тележку и повезли. А там были рельсы. Я мог пройти через них, а он с двуколкой не может тут пройти, надо ехать в объезд, километра полтора вдоль железной дороги, а там переезд. Я говорю: «Ваня, давай! Смотри только!», а сам пошел. А его все нет и нет. Наконец, он приходит. А командир взводи и говорит: «А станок ты не забыл получить?». Я говорю: «Я все взял» – «А станка нет, я подходил к телеге твоей». Оказывается, этот Ваня Козлов потерял станок. Вот, он на меня напустился: «Ты такой-сякой…» – фронтовая речь. Говорит: «Шагом марш! И без станка не возвращайся». «Ну, - думаю, - пойду в роту, попрошу ребят, там должно быть». Пришел, мне говорят: «Все, что хочешь, – пожалуйста, а станков нет». Ну, что делать? Думаю: «Пойду, вагон этот найду трофейный, где все это имущество было. Ну, пошел, искал, искал, нашел этот вагон. Там кабеля – сколько хочешь, а станков нет. Телефонных аппаратов можно было штук 20 взять немецких. Ну, пойду обратно в свой взвод, доложу, что нет. Пусть стреляют, Господи! Я пришел, – и взвода нет уже! Оказывается, пока я ходил туда-сюда, все поднялись и пошли в Ростов. Ну, думаю, надо и мне в Ростов идти. Я прошел эту станцию, вышел к Дону, увидел Ростов на том берегу. И на нашем берегу лежит цепь солдат. Я их спрашиваю: «Вы кто такие будете?» - «248-я дивизия». Ну, 248-я дивизия, а наша, 34-я, ушла туда. Я говорю: «Пойду искать своих». А мне говорят: «Ты с ума сошел, куда ты пойдешь?». Действительно, когда степь или поле, видно, как идет бой, где кто есть, а в городе по этим улочкам-закоулочкам, где «фрицы», где наши – ничего не поймешь, откуда стреляют.

с. 1 с. 2 ... с. 6 с. 7